Огород нашего детства

VI. «Ромашка»

В июне я в огород не попала. Вместо той редиски, что мы посеяли в мае и что засохла без полива, мама выдернула из квартирной грядки нас с бабушкой и отправила за город в первый открывшийся после войны пионерский лагерь «Ромашка» — дышать свежим воздухом и трехразово пи­таться. На весь сезон. Двухсменный.

Бабушка при этом должна была исполнять в лагере обя­занности фельдшера. А я числилась пионеркой Но в первую смену — чисто мальчуковую (идиотизм наших чинов­ников от педагогики дошел до того, что раздельное обуче­ние они расширили до раздельного отдыха) — я просто жи­ла с бабушкой в комнатке при медпункте и кормилась с персоналом.

Про эту смену помню только, что мальчишки, прихо­дившие за играми к воспитательнице (она жила в том же домике, что и бабушка), иногда сражались со мной в шаш­ки, прослышав, не знаю от кого, о моих в этом деле успе­хах. Втайне я надеялась с кем-нибудь из ребят подружить­ся. Особенно мне приглянулся высокий, худой, некраси­вый (гарантия ума) Жора Сычев. Но все мечты рухнули после похода на маленький пруд, расположенный рядом с лагерем. Меня на купание пригласила кто-то из девушек-вожатых. Я держалась рядом с нею, но иногда перекиды­валась парой словечек со своими шашечными партнера­ми. Их ожидал через двадцать минут сюрприз. Я собира­лась на глазах у восхищенной публики переплыть этот мизерный пруд. Что мне, после довоенных морских ре­кордов, стоило?

Вот и пришли. Мальчишки сбросили брючата, руба­шонки, остались в черных расклешенных трусах. Потянула и я через голову свое знаменитое платье из парусины, выпу­тала из ворота косищи и швырнула одежку на песок, тоже оказавшись в черных, но другого покроя трусах. Я хотела упрятать косы в косынку и вдруг перехватила устремленные на меня взгляды мальчишек. Не всех, конечно, далеко не всех. Туча их уже с визгом плескалась в воде. Но некоторые в упор разглядывали меня. И я впервые заметила, что с прошлого года, когда я с упоением шлепала с деревенски­ми пацанами в мелкой, по пояс речушке в одних трусах, моя фигура изменилась. Я слегка потолстела, но как-то нерав­номерно. Я догадалась, на что уставились старшие мальчи­ки, вспомнив мгновенно девочку, которую Анри Четвертый переносил через ручей в Пиренеях.

Интуиция подсказала, что поспешно хвататься за пла­тье — значит, привлечь всеобщее внимание. Как-то неловко поворачиваясь и прикрываясь руками, я, «медленно поспе­шая», зашла в воду, окунулась по шею и барахталась так, пока все мальчишки не оказались в пруду и за брызганьем, криками, возней забыли про меня. Тогда я быстро (теперь-то по-настоящему быстро) выбралась на берег, натянула платье и уселась на валуне с независимым видом. Но боль­ше я с ребятами до конца смены не контачила, чувствуя се­бя каким-то образом опозоренной.

А во второй смене была долгожданная радость — приехала Ника (пионерлагерь-то был все того же «Мед-сантруда»). И меня «по блату» определили в первый от­ряд для самых старших девочек, а не во второй, как мне причиталось. Вот про эти двадцать дней я помню очень много. Eio-первых, вечерние разговоры в палате. Эти осо­бые разговоры девочек, превращающихся в девушек. В них смешано все: школьные истории, проклюнувшиеся размышления о жизни (девочки раньше задумываются об этом, чем мальчишки), пересказ прочитанных книг и только что увиденных фильмов и редкие, но тем более волнующие упоминания мальчишеских имен, намеки на какие-то «особые» отношения. Впрочем, говорили о влюбленности и напрямую.

— Я от Алейникова без ума — толстая Грета Никола­евская сопит, ворочаясь в кровати. Пружины под ней так и скрипят.

— Бернес в сто раз лучше Мужчина должен быть вы­соким блондином, — возражает Валя Мелешина.

И с ней согласно большинство. Только Жанна Плакси- на пробует робко пролепетать, что наш старший пионерво­жатый, бывший морячок Юра, тоже интересный парень. Но ее поднимают на смех.

Конечно, все чувства, все воображение этих девчонок- подростков, насильственно помещенных в стерильную жен­скую среду, были направлены на киногероев, таких пре­красных и далеких и одновременно таких доступных, улы­бавшихся во весь экран каждой из них лично. А не на не­взрачных пацанов из соседних школ и собственных дворов. Одна только Ника позволяла себе с пренебрежением отзы­ваться о погоне за фотографиями артистов. Я к ней безого­ворочно присоединялась, но… про себя. Я знала свое один­надцатилетнее место.

Право голоса у меня появлялось только около полуно­чи, когда наша вожатая Лиля переставала просовывать в дверь голову с накрученными на тряпочки волосами и шикать: «Да замолчите вы, сейчас всех перепишу!» Тут все обмены мнениями прекращались и наступало время мо­нологов — пересказа малоизвестных книг.

Например, Арна Вахлер пересказала «Маленькую принцессу», Таня Романова — книжку под названием «До­брый маленький чертенок» (Таня автора не помнила, я в жизни эту книгу так и не встретила, а ведь где-то она пребывает — в литературном пространстве, — история ша­луна с любящим сердцем) Ника рассказала «Собор Париж­ской богоматери» и тех самых «Двух капитанов» — все это она прочла, пока я отбывала первый срок.

Но уж так сложилось, что самым большим успехом пользовались мои истории. В библиотеке дяди Юры была совершенно немыслимая вещь — первый том Оскара Уай­льда марксовского издания. А в нем — «Соловей и роза», «Звездный мальчик», «Преданный друг», «Кентервильское привидение», «Преступление лорда Артура Севиля». Пря­мо-таки готовый репертуар для чтеца-декламатора в де­вичьей аудитории! Все компактно, сюжетно, красиво и сен­тиментально. К тому же я имела наглость не пересказывать с пятое на десятое, а делать вид, что читаю наизусть. Ко­нечно, я не помнила и половины текста, но, владея сюжетом и сочувствуя эстетским привычкам автора, я в нужных и ненужных местах не стеснялась накручивать ему такие «красоты» и излишества, которые Уайльду и не снились. Под тихие вздохи и ахи моих слушателей. Ника, которая одна из всех читала Уайльда — у меня же и брала, — толь­ко хмыкала иногда.

А еще я пересказала, но уже, конечно, без подробно­стей, «Холодный дом» Диккенса. Это была первая в моей жизни книжка, купленная самостоятельно. В букинистиче­ском. За шестьдесят рублей (выпросила у мамы в счет по­дарка на день рождения). У толстого фолианта был отгры­зен — похоже, крысами — угол, и это придавало Диккенсу таинственный, соответствующий содержанию вид.

Потом я перетрясла закрома своей памяти и нашла там «Рассказы о франко-прусской войне» Мопассана. Такая подборка была выпущена в сорок третьем году «Красной Звездой» в антифашистских целях и попалась мне в дере­венской библиотеке. В пионерской спальне я попыталась воспроизвести близко к авторскому тексту «Пышку» и «Мадемуазель Фифи». На следующее утро уже и Ника по­сматривала на меня с неким новым интересом.

Еще я помню блуждание вдвоем с Никой по запущен­ному саду, окружавшему наши домики. Это погружение в лиственные заросли, низвержение в какие-то овраги, сле­дование по едва заметным тоопинкам, которые вели, каза­лось, к заколдованному замку но вдруг расширялись, рас­прямлялись и приводили к столовой, где нас уже ждал вне­очередной наряд по кухне за самовольную отлучку. Но вдвоем нам и наказание было не в тягость. Мы скребли ро­зовую шкурку картошки и болтали, болтали.

Также следует вспомнить о великом подвиге, который мы совершили с Никой. Конец смены знаменовался военной игрой, прообразом будущей «Зарницы». Мальчишки тоже играли, но я после похода на пруд даже от роли зрителя от­казалась. Зато сегодня наш первый отряд должен был во что бы то ни стало победить второй, то есть завладеть «си­ним» знаменем. Пока что оно развевалось на мачте под ох­раной двух часовых. Вокруг лагерной линейки залегли в кустах цепи девочек-бойцов из второго отряда. Мы, «зе­леные», рассыпались по саду. Из лобовой атаки у нас ни­чего не вышло. «Синие», одиннадцати-двенадцатилетние пацанки без всяких комплексов, кидались как оглашенные, а наши взрослые девицы стеснялись драться, срывать бу­мажные эмблемы (это означало «убить») и в конце концов отступили.

И тогда мы придумали хитрый план. Все пионерки зна­ли, что фельдшер — моя бабушка. Я нередко забегала в ее домик на самом краю парадной площадки, в центре которой как раз и находилась мачта с флагом. А Ника в последние дни посещала медпункт ежедневно. У нее выскочили фу­рункулы. Неприятная, некрасивая болезнь для красивой тринадцатилетней девочки. И еще более неприятная для мо­ей бабушки, которая не знала, чем ее лечить. Антибиотиков еще не существовало, физиокабинета в лагере не было, ус­ловий для переливания крови — тоже. Против возвращения в Ростов категорически была настроена не только Ника, но и Антонина Сергеевна, и бабушка прикладывала к чирьям на Никиных бедрах ихтиоловую мазь, а когда фурункул со­зревал, выдавливала его.

И вот сначала я, беспечно насвистывая, засунув отряд­ную пилотку в карман, чтобы походить на частное лицо, прошествовала в гости к бабушке и, получив от нее в уго­щение горбушку хлеба, уселась с ней на крылечке. Минут пять спустя, ковыляя изо всех сил, в медпункт прибрела Ника и, закатав юбчонку, подставила многострадальную попу. Бабушка безжалостно отодрала наклейку и испытую­ще уставилась на чирей.

— Готов, — прорезюмировала она и, захватив своими ловкими пальцами оптимальную площадь, стала давить. Это было захватывающее зрелище, и оно привлекло зрите­лей. Конечно, смотрела я. Зашли из соседней комнаты вос­питательница Анна Николаевна и уборщица тетя Люба. Ча­совые «синих» посовещались, и одна девочка подошла к медпункту и засунула в дверь голову. Фурункул выходил наружу. Сначала показалась твердая головка, за ней — бе­лый, похожий на опарыша стержень. Теперь важно было не разорвать его, выдавить без остатка. Все затаили дыхание. И бабушке это удалось! Она сама была счастлива, демонст­рировала всем свой трофей с каплей крови у основания, сбрасывала его в бак с грязными бинтами, промывала по­лость марганцем, прижигала йодом, закладывала какую-то мазь, клеила нашлепку.

Но конца я уже не видела. Я в это время небрежно, как бы фланируя, шла по площадке в сторону столовой, но ми­мо флага. И вот, когда Ника, сильно, ну очень сильно при­храмывая, направилась также через площадку и тоже мимо флага, якобы в палату, и когда поравнялась с флагштоком, я вцепилась в единственного часового. А Ника, опытная Ника, командир отряда, не раз поднимавшая флаг на парад­ной линейке, одним движением руки опустила вражеское знамя, сорвала его и кинулась стремглав в кусты, в одну из лазеек, о которых никто не знал. Вторая девочка-часовой уже неслась ко мне от медпункта. Из сада выскакивали «си­ние», меня мгновенно «убили», поднялись невыносимые крик и гвалт… Но флаг был наш!

Почти час спорили: честно или нечестно мы его добы­ли? Но морячок Юра заявил, что обмануть противника на войне — святое дело и победителей не судят.

В конце июля мы уже прибыли в Ростов на грузовиках с набитыми поперек кузова вместо скамеек досками, с пес­нями, с букетами полевых цветов. Бабушку хоть и растряс­ло в кабине, она была рада вернуться к своим привычным хозяйственным делам, без травм, поносов, заноз и фурун­кулов у сотни чужих детей при скудном запасе медикамен­тов. В сентябре ей уже должно было исполниться шестьде­сят лет.

А уж как радовались мы с Никой! Нам, конечно, в лаге­ре было неплохо. Но ведь прелесть жизни как раз и состоит в том, чтобы отправляться в новые места и возвращаться на старые! К тому же нас ожидала приятная новость — на на­ших огородах поспел урожай. Об этом сообщили Антонина Сергеевна и моя мама, пришедшие нас встречать к обл- здравотделу. Только, к великому нашему огорчению, они ничего не принесли в доказательство своих слов.

Оставить комментарий